Неточные совпадения
Перед ним стояла не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял бы в образец для Мадонны и какое только редким случаем попадается
на Руси, где любит все оказаться в широком размере, всё что ни есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту самую блондинку, которую он
встретил на дороге,
ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать дело.
Все три всадника
ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он
встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась
на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.
Алексей Александрович после
встречи у себя
на крыльце с Вронским
поехал, как и намерен был, в итальянскую оперу.
Нельзя было ни о чем начать говорить, чтобы разговор не свернулся
на Алексея Александровича; никуда нельзя было
поехать, чтобы не
встретить его.
Первая эта их ссора произошла оттого, что Левин
поехал на новый хутор и пробыл полчаса долее, потому что хотел проехать ближнею дорогой и заблудился. Он
ехал домой, только думая о ней, о ее любви, о своем счастьи, и чем ближе подъезжал, тем больше разгоралась в нем нежность к ней. Он вбежал в комнату с тем же чувством и еще сильнейшим, чем то, с каким он приехал к Щербацким делать предложение. И вдруг его
встретило мрачное, никогда не виданное им в ней выражение. Он хотел поцеловать ее, она оттолкнула его.
Отец поглядел в окно, увидал коляску, взял картуз и пошел
на крыльцо
встречать. Я побежал за ним. Отец поздоровался с дядей и сказал: «Выходи же». Но дядя сказал: «Нет, возьми лучше ружье, да
поедем со мной. Вон там, сейчас за рощей, русак лежит в зеленях. Возьми ружье,
поедем убьем». Отец велел себе подать шубку и ружье, а я побежал к себе, наверх, надел шапку и взял свое ружье. Когда отец сел с дядей в коляску, я приснастился с ружьем сзади
на запятки, так что никто не видал меня.
Самгину тоже хотелось уйти, его тревожила возможность
встречи с Бердниковым, но Елена мешала ему. Раньше чем он успел изложить ей причины, почему не может
ехать на острова, — к соседнему столу торопливо подошел светлокудрый, румянощекий юноша и вполголоса сказал что-то.
Подумалось также, что люди, знакомые ему, собираются вокруг его с подозрительной быстротой, естественной только
на сцене театра или
на улице, при виде какого-нибудь несчастия.
Ехать в город — не хотелось, волновало любопытство: как
встретит Лидия Туробоева?
Особенно восторженно московские люди
встречали посла Франции, когда он, окруженный блестящей свитой,
ехал на Поклонную гору.
Выпустили Самгина неожиданно и с какой-то обидной небрежностью: утром пришел адъютант жандармского управления с товарищем прокурора, любезно поболтали и ушли, объявив, что вечером он будет свободен, но освободили его через день вечером. Когда он
ехал домой, ему показалось, что улицы необычно многолюдны и в городе шумно так же, как в тюрьме. Дома его
встретил доктор Любомудров, он шел по двору в больничном халате, остановился, взглянул
на Самгина из-под ладони и закричал...
— Обожаю Москву! Горжусь, что я — москвич! Благоговейно — да-с! — хожу по одним улицам со знаменитейшими артистами и учеными нашими! Счастлив снять шапку пред Васильем Осиповичем Ключевским, Толстого, Льва — Льва-с! — дважды
встречал. А когда Мария Ермолова
на репетицию
едет, так я
на колени среди улицы встать готов, — сердечное слово!
Мать,
встретив его торопливыми ласками, тотчас же, вместе с нарядной Спивак, уехала, объяснив, что
едет приглашать губернатора
на молебен по случаю открытия школы.
— Здравствуй, — сказала она тихо и безрадостно, в темных глазах ее Клим заметил только усталость. Целуя руку ее, он пытливо взглянул
на живот, но фигура Лидии была девически тонка и стройна. В сани извозчика она села с Алиной, Самгин, несколько обиженный
встречей и растерявшийся,
поехал отдельно, нагруженный картонками, озабоченный тем, чтоб не растерять их.
Клим получил наконец аттестат зрелости и собирался
ехать в Петербург, когда
на его пути снова встала Маргарита. Туманным вечером он шел к Томилину прощаться, и вдруг с крыльца неприглядного купеческого дома сошла
на панель женщина, — он тотчас признал в ней Маргариту.
Встреча не удивила его, он понял, что должен был
встретить швейку, он ждал этой случайной
встречи, но радость свою он, конечно, скрыл.
Но это все неважное: где же важное? А вот: 9-го октября, после обеда, сказали, что
едут гокейнсы. И это не важность: мы привыкли. Вахтенный офицер посылает сказать обыкновенно К. Н. Посьету. Гокейнсов повели в капитанскую каюту. Я был там. «А! Ойе-Саброски! Кичибе!» —
встретил я их, весело подавая руки; но они молча, едва отвечая
на поклон, брали руку. Что это значит? Они, такие ласковые и учтивые, особенно Саброски: он шутник и хохотун, а тут… Да что это у всех такая торжественная мина; никто не улыбается?
Порядок тот же, как и в первую поездку в город, то есть впереди
ехал капитан-лейтенант Посьет,
на адмиральской гичке, чтоб
встретить и расставить
на берегу караул; далее,
на баркасе, самый караул, в числе пятидесяти человек; за ним катер с музыкантами, потом катер со стульями и слугами; следующие два занимали офицеры: человек пятнадцать со всех судов.
Но сегодня утром, лишь только я вышел
на палубу,
встретил меня Унковский и звал
ехать.
Вскоре мы
поехали на берег: нас не
встретили ни ароматы, ни музыка, как
на Мадере.
Остальная дорога до станции была отличная. Мы у речки,
на мшистой почве, в лесу, напились чаю, потом
ехали почти по шоссе, по прекрасной сосновой, березовой и еловой аллее.
Встретили красивый каскад и груды причудливо разбросанных как будто взрывом зеленоватых камней.
Это обстоятельство осталось, однако ж, без объяснения: может быть, он сделал это по привычке
встречать проезжих, а может быть, и с целью щегольнуть дворянством и шпагой. Я узнал только, что он тут не живет, а остановился
на ночлег и завтра
едет дальше, к своей должности,
на какую-то станцию.
На другой день
поехали наперерез и, по счастью,
встретили по дороге пастуха. Стали его спрашивать, кто он таков и зачем по пустым местам шатается, и нет ли в том шатании умысла. Пастух сначала оробел, но потом во всем повинился. Тогда его обыскали и нашли хлеба ломоть небольшой да лоскуток от онуч.
Между тем Амалия Штокфиш распоряжалась: назначила с мещан по алтыну с каждого двора, с купцов же по фунту чаю да по голове сахару по большой. Потом
поехала в казармы и из собственных рук поднесла солдатам по чарке водки и по куску пирога. Возвращаясь домой, она
встретила на дороге помощника градоначальника и стряпчего, которые гнали хворостиной гусей с луга.
Ехала я сюда с Тимофеем и все-то думала, всю дорогу думала: «Как
встречу его, что-то скажу, как глядеть-то мы друг
на друга будем?..» Вся душа замирала, и вот он меня тут точно из шайки помоями окатил.
Рагожинские приехали одни, без детей, — детей у них было двое: мальчик и девочка, — и остановились в лучшем номере лучшей гостиницы. Наталья Ивановна тотчас же
поехала на старую квартиру матери, но, не найдя там брата и узнав от Аграфены Петровны, что он переехал в меблированные комнаты,
поехала туда. Грязный служитель,
встретив ее в темном, с тяжелым запахом, днем освещавшемся коридоре, объявил ей, что князя нет дома.
Тетушки, и всегда любившие Нехлюдова, еще радостнее, чем обыкновенно,
встретили его в этот раз. Дмитрий
ехал на войну, где мог быть ранен, убит. Это трогало тетушек.
И надо было бы тотчас бежать, то есть забывать Веру. Он и исполнил часть своей программы.
Поехал в город кое-что купить в дорогу.
На улице он
встретил губернатора. Тот упрекнул его, что давно не видать? Райский отозвался нездоровьем и сказал, что уезжает
на днях.
Но все еще он не завоевал себе того спокойствия, какое налагала
на него Вера: ему бы надо уйти
на целый день,
поехать с визитами, уехать гостить
на неделю за Волгу,
на охоту, и забыть о ней. А ему не хочется никуда: он целый день сидит у себя, чтоб не
встретить ее, но ему приятно знать, что она тут же в доме. А надо добиться, чтоб ему это было все равно.
Через год после того, как пропал Рахметов, один из знакомых Кирсанова
встретил в вагоне, по дороге из Вены в Мюнхен, молодого человека, русского, который говорил, что объехал славянские земли, везде сближался со всеми классами, в каждой земле оставался постольку, чтобы достаточно узнать понятия, нравы, образ жизни, бытовые учреждения, степень благосостояния всех главных составных частей населения, жил для этого и в городах и в селах, ходил пешком из деревни в деревню, потом точно так же познакомился с румынами и венграми, объехал и обошел северную Германию, оттуда пробрался опять к югу, в немецкие провинции Австрии, теперь
едет в Баварию, оттуда в Швейцарию, через Вюртемберг и Баден во Францию, которую объедет и обойдет точно так же, оттуда за тем же проедет в Англию и
на это употребит еще год; если останется из этого года время, он посмотрит и
на испанцев, и
на итальянцев, если же не останется времени — так и быть, потому что это не так «нужно», а те земли осмотреть «нужно» — зачем же? — «для соображений»; а что через год во всяком случае ему «нужно» быть уже в Северо — Американских штатах, изучить которые более «нужно» ему, чем какую-нибудь другую землю, и там он останется долго, может быть, более года, а может быть, и навсегда, если он там найдет себе дело, но вероятнее, что года через три он возвратится в Россию, потому что, кажется, в России, не теперь, а тогда, года через три — четыре, «нужно» будет ему быть.
Ехавши от него, я
встретил моего улана: он вез
на коленах священника.
На пароходе я
встретил радикального публициста Голиока; он виделся с Гарибальди позже меня; Гарибальди через него приглашал Маццини; он ему уже телеграфировал, чтоб он
ехал в Соутамтон, где Голиок намерен был его ждать с Менотти Гарибальди и его братом. Голиоку очень хотелось доставить еще в тот же вечер два письма в Лондон (по почте они прийти не могли до утра). Я предложил мои услуги.
— Ах, не спрашивайте, пожалуйста! — жеманно отвечала Хиония Алексеевна. — Вы знаете мой проклятый характер… После вашего отъезда доктор посоветовал
ехать на воды — вот я и отправилась. У меня уж такой характер. А здесь
встречаю Софью Игнатьевну… случайно познакомились…
[Только одного я
встретил, который выразил желание остаться
на Сахалине навсегда: это несчастный человек, черниговский хуторянин, пришедший за изнасилование родной дочери; он не любит родины, потому что оставил там дурную память о себе, и не пишет писем своим, теперь уже взрослым, детям, чтобы не напоминать им о себе; не
едет же
на материк потому, что лета не позволяют.]
От думы они
поехали на Соборную площадь, а потом
на главную Московскую улицу. Летом здесь стояла непролазная грязь, как и
на главных улицах, не говоря уже о предместьях, как Теребиловка, Дрекольная, Ерзовка и Сибирка. Миновали зеленый кафедральный собор, старый гостиный двор и остановились у какого-то двухэтажного каменного дома. Хозяином оказался Голяшкин. Он каждого гостя
встречал внизу, подхватывал под руку, поднимал наверх и передавал с рук
на руки жене, испитой болезненной женщине с испуганным лицом.
Галактион попал в Суслон совершенно случайно. Он со Штоффом отправился
на новый винокуренный завод Стабровского, совсем уже готовый к открытию, и здесь услыхал, что отец болен. Прямо
на мельницу в Прорыв он не
поехал, а остановился в Суслоне у писаря. Отца он не видал уже около года и боялся
встречи с ним. К отцу у Галактиона еще сохранилось какое-то детское чувство страха, хотя сейчас он совершенно не зависел от него.
Через день Корней сплыл
на Низ, а Хлябин к сродникам пошел. Воротился он с горькими жалобами, что нерадостно, неласково его
встретили. Понятно: лишний рот за обедом, а дом чуть ли не самый бедный по всей вотчине. Терентий, однако ж, не горевал, место готово. Скоро
на Унжу
поехал.
Опасно было бежать
на пароходе, и Марко Данилыч
поехал восвояси сухим путем
на лошадях… Приехал домой;
на дворе пусто, а
на крыльце
встретила его грустная, печальная Дарья Сергевна.
Хлестнул ямщик лошадок, и хоть шибко они приустали, протащив по размокшему чернозему грузную кибитку, однако ж бойко подкатили к поповскому двору. Там приветливо
встретили Аграфену Петровну. Она сказала, что
едет на богомолье в Киев.
Мы, дети, еще с конца сентября начинали загадывать об ожидающих зимою увеселениях.
На первом плане в этих ожиданиях, конечно, стояла перспектива свободы от ученья, а затем шумные
встречи с сверстниками, вкусная
еда, беготня, пляска и та общая праздничная суета, которая так соблазнительно действует
на детское воображение.
— Для видимости… спервоначалу
ехать тебе в Красну Рамень —
на мельницы, — сказал Патап Максимыч, глядя в окошко. — Оттоль в город. Дела там тебе нет никакого… Для видимости, значит, только там побывай… Для одного отводу… А из городу путь тебе чистый
на все четыре стороны… Всем, кого
встретишь, одно говори — нашел, дескать, место не в пример лучше чапуринского… Так всем и сказывай… Слышишь?
Не внимал уговорам Патап Максимыч, ругани его конца не виделось. До того дошло, что он, харкнув
на ворота и обозвав весь монастырь нехорошими словами, хотел садиться в сани, чтоб
ехать назад, но в это время забрякали ключами и продрогших путников впустили в монастырскую ограду. Там
встретили их четверо монахов с фонарями.
Гости один за другим разъезжались… Прежде всех в дорогу пустился удельный голова с Ариной Васильевной. Спешил он пораньше добраться домой, чтоб
на ночь залечь во ржах
на любимую перепелиную охоту. Поспешно уехал и Марко Данилыч с дочерью.
Поехал не прямо домой: ожидая с Низовья рыбного каравана, решил
встретить его
на пристани, кстати же в городе были у него и другие дела.
В Берлине же пахнула
на меня моим Нижним и
встреча с моим товарищем по Казани С-вым, который
поехал лечиться
на какие-то воды. Бедняга — тогда уже очень мнительный — боялся все чахотки, от которой и умер несколько лет спустя.
Самый путь — около четырехсот верст
на перекладных — был большой радостью! Станции, тройки, уханье ямщика,
еда в почтовых гостиницах в Вязниках и Владимире, дорожные
встречи и все возраставшее волнение, по мере того как мы близились к Москве.
Была у меня и другая мимолетная
встреча на Kazthi-rerstrasse с коротеньким разговором, который в моей интимной жизни сыграл роль гораздо более серьезную, чем я мог бы вообразить себе. Каких-то два господина
ехали в карете, и один из них, приказав"фиакру"(так в Вене называют извозчиков) остановиться, стал громко звать меня...
Мы
ехали с колокольчиками и очень медленно; нас ожидали, догадались, что это мы
едем, и потому, несмотря
на ночное время и стужу, бабушка и тетушка Татьяна Степановна
встретили нас
на крыльце: обе плакали навзрыд и даже завывали потихоньку.
Чувство это в продолжение 3-месячного странствования по станциям,
на которых почти везде надо было ждать и
встречать едущих из Севастополя офицеров, с ужасными рассказами, постоянно увеличивалось и наконец довело до того бедного офицера, что из героя, готового
на самые отчаянные предприятия, каким он воображал себя в П., в Дуванкòй он был жалким трусом и, съехавшись месяц тому назад с молодежью, едущей из корпуса, он старался
ехать как можно тише, считая эти дни последними в своей жизни,
на каждой станции разбирал кровать, погребец, составлял партию в преферанс,
на жалобную книгу смотрел как
на препровождение времени и радовался, когда лошадей ему не давали.
Гаврило. Так
на барже пушка есть. Когда Сергея Сергеича
встречают или провожают, так всегда палят. (Взглянув в сторону за кофейную.) Вон и коляска за ними едет-с, извощицкая, Чиркова-с! Видно, дали знать Чиркову, что приедут. Сам хозяин Чирков
на козлах. Это за ними-с.
Розанов привскочил с постели, протер глаза и опять взял брошенную
на столе депешу: ясно и четко синим карандашом было написано: «Мы
едем к вам с попутчиками и завтра будем в Москве.
Встретьте нас
на Солянке, дом Репина».
Счастливое лето шло в Гапсале быстро; в вокзале показался статный итальянский граф, засматривающийся
на жгучую красоту гречанки; толстоносый Иоська становился ей все противнее и противнее, и в одно прекрасное утро гречанка исчезла вместе с значительным еще остатком украденной в откупе кассы, а с этого же дня никто более не
встречал в Гапсале и итальянского графа —
поехали в тот край, где апельсины зреют и яворы шумят.
Петровского, как только он вышел
на улицу,
встретил молодой человек, которому коллежский советник отдал свой бумажник с номинациею и другими бумагами. Тут же они обменялись несколькими словами и пошли в разные стороны. У первого угла Петровский взял извозчика и велел
ехать в немецкий клуб.